Для того чтобы напомнить и лишний раз осознать, что же это за личность, мы обратились к близким друзьям Василя Быкова. О своих встречах с писателем рассказывают поэт Геннадий Буравкин и главный редактор журнала <Полымя> Сергей Законников.
Геннадий БУРАВКИН:
- С Быковым я сначала познакомился как с писателем, когда прочитал первые его вещи. Особенно меня поразил <Журавлиный крик>. Повесть сразу легла на душу. Тогда же в самых дорогих уголках сердца осталось имя автора - Василь Быков.
Я довольно часто бывал у него в Гродно, где он тогда жил. Нас подружила, конечно, не только земляцкая близость. Мы стали близкими душой несмотря на разницу в возрасте - он воевал, а я, как и мои ровесники Рыгор Бородулин, Анатолий Вертинский, Янка Сипаков, Василь Зуенок, был дитенком войны. Мы стали друзьями, наверное, еще и потому, что нам удалось воспринять своими молодыми душами тот глоток свободы, появлению которого благоприятствовала общественная атмосфера после ХХ съезда. И как-то так получилось, что мы опять же вместе начинали дружить с русскими литераторами - Виктором Астафьевым и Андреем Вознесенским. У нас было много общих <всесоюзных> друзей: Мустай Карим, Олесь Гончар, Иван Драч. Это все только сближало нас.Но навсегда свела нас история защиты Василя Быкова после публикации в газете <Советская Белоруссия> - очень грубой и несправедливой. Это было в конце 60-х. Быков обвинялся в том, что, показывая трагическую сторону войны, он тем самым принижал героизм советских людей. В то время бытовало такое осуждаемое понятие как <окопная правда>. И, мол, это не вся правда про войну. А настоящая правда - где-то там, в генеральных штабах. Письмо было написано боевыми генералами, которые считали, что Быков недооценивает их подвиг. Как будто Быков, показывавший подвиг рядовых, мог обидеть генералов! Про штабистов писали другие,- например, Константин Симонов, который, кстати, очень высоко ценил Быкова. И мы вместе с Иваном Чигриновым, Нилом Гилевичем и Анатолием Вертинским подготовили письмо в ЦК компартии Беларуси. И пошли с ним к нашим литературным светилам. Письмо в числе прочих подписали и Михась Лыньков, Аркадий Кулешов, Иван Мележ, Янка Брыль. Именно эта история окончательно и свела нас с Василем.
Однако я не только ценю огромный талант Василя, но и разделяю его гражданские позиции. Хотя могу в каких-то деталях и не согласиться с ним. Но я знаю, что, кроме интересов Беларуси и справедливости, никаких иных интересов у него нет.
Однако теперь некоторые политгенералы и политполковники упрекают Василя Быкова в том, что после того, как советское государство дало ему звание Героя Соцтруда и лауреата Ленинской премии, он будто бы несправедливо оценивает все то, что происходило в стране в те годы. Думаю, что они так считают либо по недомыслию, либо очень подло подменяют сами понятия. Дело в том, что Василь Быков ни одному режиму никогда не прислуживал. Он служил лишь правде, какую знал и в какую верил. А то, что у него есть бесспорный талант, это было видно даже тем, кто руководил тогда идеологическими структурами. И они, признав его талант, вынужденно давали ему все эти звания и награды. Более того, я думаю, что не эти золотые звезды поднимали Быкова, а сам Быков поднимал значимость этих наград.
Уже позже, в 90-м году, когда я вернулся из моей командировки из-за океана, с должности постоянного представителя Республики Беларусь при ООН, мне было сделано одно довольно хитрое предложение: я, мол, мог бы рассчитывать на высокий пост, если бы принародно отказался от дружбы с Быковым. Я ответил: <Передайте вашему патрону (это предложение было передано через одного человека), что на свете нет и не будет таких постов, за которые я мог бы продать мою дружбу с Василем Быковым>. Мне легче жить на земле, когда я знаю, что пусть не рядом, а в Хельсинки, есть Василь Быков. Что он живет, думает, горюет и к чему-то стремится.
Быков - очень добрый и мягкий человек. И этими его качествами, к сожалению, многие пользовались и пользуются. Его можно не то что заставить, но склонить к тому, чтобы он, желая сделать человеку добро, смог в чем-то поступиться своими принципами. Например, написать вступительное слово к не очень талантливой книге. Или пойти туда, куда не лежит душа. Думаю, что из-за этой его доброты именем Быкова пользовались и в политических целях. Его все время куда-то тянули - <С нами Быков!>. Хотя, может быть, он и не был душой с этими людьми, но просто не мог отказаться, потому что видел, что люди воюют за что-то дорогое для него. Но воюют не так, как он хотел, не теми методами. Но он шел с этими людьми. А они пользовались его добротой, не понимая того, что Василь Быков - человек не для митингов хотя бы потому, что стоять на митингах ему тяжело просто физически.
...Думаю, что Быков уехал потому, что захотел поработать в человеческих условиях. Чтобы не спекулировали его именем, чтобы на него не гавкали из разных подворотен, включая и самую высокую подворотню нашей республики. Пенсия же у Василя такая же, как и у всех простых людей.
Книги его в последнее время у нас не издают, поскольку считают, что они никому не нужны. У нас же как поступают - если кто-то стал руководителем, то уже считает, что он - глашатай и голос народа. И если Заметалину книги Быкова не нужны, следовательно, он считает, что не нужны они и людям. А потому зачем их издавать? Быков уехал из-за этой нашей очень тяжелой и суетной, крикливой жизни, чтобы пожить спокойно. За этот год он написал, на мой взгляд, очень интересную повесть, двенадцать рассказов - своеобразных притчей. И, может быть, то, что он отдалился от сегодняшней суеты, и привело его к этому новому для него жанру - притчам. Он словно поднялся над бытом и сиюминутностью. Конечно, Быков - человек своего времени. Я считаю, если писатель сумел показать жизнь своего поколения, тогда его можно назвать выдающимся, он - писатель поколения. Когда же писатель поднимается над опытом поколения и вообще над жизнью, это уже гениальный писатель. Такими были Пушкин, Купала, Богданович. Таким я считаю и Василя Быкова.
И это наша беда (а может быть, и наша трагедия), что мы в своей стране, имея такого человека (а он такой остался у нас теперь один), не смогли, не захотели создать ему условия, чтобы он смог развивать свой редкий талант как можно более полнее. И когда пройдет время и люди оценят все те ошибки, которые мы наделали в этом времени - и в смысле выбора пути, и в смысле выбора тех проводников, которые ведут нас по этому пути, - оправданием целому народу - нам, белорусам,- будет то, что с нами жил такой человек, как Василь Быков.
Сергей ЗАКОННИКОВ:
- В последний раз мы виделись с Быковым в Германии - в мае берлинская Литературная мастерская проводила встречу <Европа рассказывает>. На встречу с Быковым пришли не только литераторы и журналисты, но и адвокаты, учителя, инженеры. Вечер длился четыре с половиной часа. Вопросов было очень много. Правда, отвечая на них, Василь Владимирович иногда брал меня за руку: <Давай-ка ты отвечай. Ты же лучше знаешь ситуацию. Но Быков на самом деле очень внимательно следит за тем, что происходит на его родине. У него возле кровати постоянно находится радио. Он слушает <Свободу>, <Маяк>, другие станции.
В Берлине мы жили в одной гостинице и каждый вечер в течение трех дней допоздна разговаривали. Многим кажется, что Быков - суровый и закрытый человек, живущий только в своем собственном мире. Это не так. Ведь все эти мерзкие газетенки, пытаясь хоть как-то укусить Быкова, наверное, тем самым просто норовят приобщиться к великому. Он обычно отвечает: <Ладно, я уже махнул на это рукой>. Но все равно заметно, как он сильно переживает по поводу этих гадких публикаций.
Быков говорил мне о том, что ему удобно работать в Финляндии. <Но жить все-таки надо дома>,- сказал он. Правда, потом добавил: <Если бы это было возможно - жить дома нормально, по-человечески>. Быков живет дома и в своих мыслях, и в своих произведениях. Он очень переживает по поводу того, что происходит теперь в Беларуси. <Не знаю, - говорил Василь Владимирович, - как поднимется наш народ? Очень уж много дурноты>. Об этом же мы говорили с Василем Владимировичем и прошлой осенью, когда он приезжал в Минск всего лишь на три дня. Вот белорусский язык топчут уже на протяжении трехсот лет, а он все равно жив. Говорили о нашем народе, которому Быков давал очень резкие оценки. Василь Владимирович, когда еще писал предисловие к моей книге, озаглавил его - <Народ на Голгофе>. То есть судьба народа ему не совсем понятна. Хотя я постоянно возражаю, что не стоит говорить о народе, поскольку его, по-видимому, у нас просто нет. Есть лишь население, живущее на этом географическом пространстве и еще не оформившееся в народ. Когда же я высказывал мысль о том, что в деле становления народа определенную роль должны сыграть и писатели, Василь Владимирович никогда стопроцентно со мной не соглашался. <Литература может не все>,- отвечал он.
С Быковым очень хорошо говорить. Но с ним очень хорошо и молчать. Быков молчит очень красноречиво. Это удивительная черта. Он может без слов выразить свое отношение к тому, о чем мы только что говорили. По его лицу, по глазам видно, как он переживает! Мы засиживались далеко за полночь. Обычно Ирина Михайловна начинала сетовать: <Василь, ты уже спишь>. Но Быков отвечал: <Я не сплю. Я переосмысливаю то, что только что рассказал Сергей>.
Недавно у нас уже вышли рассказ Быкова <Труба> и повесть <Ваўчыная яма>. Сейчас Василь Владимирович передал три новых рассказа. Не скажу, что на журнал были какие-то гонения из-за того, что у нас печатается Быков. По моему мнению, писателя такого масштаба как Быков надо воспринимать неполитизированно. Это писатель европейского и даже мирового уровня, поскольку его произведения переведены более чем на восемьдесят языков мира. И Быков принадлежит не сегодняшней и не завтрашней минуте - он уже принадлежит вечности.
P.S. Автор благодарит Р.Бородулина за помощь, оказанную при подготовке материала.
