Разгадывать последние не хотелось (философская нагрузка капустнику только вредит), но большой нужды в этом и не было. Вся туманно-мистическая составляющая легко выносилась за скобки.
'Двенадцатая ночь, или Что угодно' невольно воспринимается на фоне 'Укрощения строптивой'. Если мне рассказали смешной анекдот, я рассмеюсь и не буду искать в нем глубокого смысла. Но если сразу, буквально не переводя дыхания, мне расскажут куда менее смешной анекдот на ту же тему, это вызовет лишь разочарование.

'Двенадцатая ночь', безусловно, второй анекдот. Мирзоев даже декорации почти не меняет. Тот же задник из стекла и металла и тот же чуть покатый помост (персонажи то сбиваются на нем в стаи и начинают говорить и двигаться на один манер, то выстраивают из своих тел какие-то скульптурные группы). Те же 'капустные' приемы (в сцены кутежа сэра Тоби и Эгьючика введена некая Оля, она поет советские песни и джазовые композиции, а иногда, распахивая халатик, демонстрирует публике и честной компании ярко-красный купальник). Те же каламбуры, когда, скажем, во фразе 'ты - посол' существительное превращается в шепелявый глагол - 'посо-о-о-л ты'.

Персонажи, ясное дело, окарикатурены. Эндрю Эгьючик (Александр Усов) - заикающийся олигофрен (иногда кажется, что он страдал церебральным параличом). Оливия (Ирина Гринева) - нимфоманка (все подставляет Эндрю свои эрогенные зоны, а у того руки - как плети). Прочие персонажи тоже отмечены всякого рода сексуальными отклонениями. В 'Укрощении строптивой' Баптиста, помнится, был не прочь вступить со своими дочурками Катариной и
Бьянкой в инцестуальную связь. В 'Двенадцатой ночи' Орсино в одной из сцен затевает с Виолой в обличье Цезарио откровенную любовную игру. Никаких выводов из этого делать не стоит. Намеков на гомосексуальность Орсино больше не будет. Просто так смешнее.
Выводы, концепции и подтексты здесь вообще искать бессмысленно. Логика характеров и сюжета подчинена у Мирзоева логике игры (той, которая game, а не play). Сейчас водящий ты, через полчаса - кто-то другой. Сейчас мы играем в салки, через пять минут - в прятки. Уследить за всеми изменениями в правилах невозможно. В 'Укрощении строптивой' было проще. Там, по крайней мере, выделялся один главный водящий - Максим Суханов. В 'Двенадцатой ночи' Суханова нет. За звезду здесь Сергей Маковецкий в роли Мальволио. Артист он, что и говорить, хороший. Но, во-первых, роль Мальволио несколько короче, чем роль Петруччо.
Во-вторых, в отличие от Суханова, всегда концентрирующего вокруг себя действие и, следовательно, задающего правила, Маковецкий предпочитает существовать отдельно, репризно. Делает он это блестяще и несколько раз срывает громкие и довольно продолжительные аплодисменты. Его Мальволио и впрямь очень смешон.
Но смешон как-то по-эстрадному. Даже характера толком не определить - зачем характеры в комедии положений?
Здесь мы подходим к самому существенному. Открывать фарсовыми отмычками 'Укрощение строптивой' - куда ни шло. Эта ранняя комедия
Шекспира еще не тронута той легкой меланхолией, которая, вообще говоря, для зрелых комедий английского гения весьма характерна. Но 'Двенадцатая ночь', заканчивающаяся опущенной у Мирзоева грустной песней шута, - совсем не то. Само ее название означает последнюю ночь рождественских праздников, в которую веселье доживает оставшиеся часы. 'Двенадцатая ночь' - это последняя безмятежно-праздничная пьеса Шекспира. Через год после нее будет написан 'Гамлет'. Не почувствовать за всеми ее фарсовыми положениями и любовно-романтическими приключениями этой грустной ноты невозможно. Конечно, Мальволио смешон, но он одновременно и жалок. И кому, как не Маковецкому с его трагикомическим талантом, сыграть такого страдающего Мальволио. Мирзоев эту меланхолическую составляющую опускает. Получается куда площе, чем в пьесе
Шекспира, и куда зануднее, чем в его же собственном 'Укрощении строптивой'. Получается 'Что угодно', а не 'Двенадцатая ночь'.