То, что специфический 'хармсовский' юмор Десятникова произрастает из любовно культивируемой самоиронии, а комические эффекты подчас граничат со страшноватым гротеском, замечает далеко не каждый. Между тем экстраординарная - для современного композитора - востребованность Десятникова во многом обусловлена его рефлексивной, мятущейся и меланхоличной натурой.
Десятников - типичный 'герой нашего времени':
холодновато-отстраненный, с маской вежливой гримасы на лице, предпочитающий лаконическую камерность протяженности симфонических полотен, а интеллигентский разговор вполголоса - зазывной декларативности музыкального плаката. Виртуозно балансирующий на грани академизма и популярной музыки, он умеет уходить от пошлости и тривиальности, оставаясь для широких околомузыкальных кругов понятным - и оттого любимым. Потому неудивительно, что на авторском концерте Десятникова случился аншлаг. Люди шли в Малый зал Филармонии, чтобы услышать сочинения Десятникова, о котором столько было говорено и читано - яркий пример того, как виртуальный образ героя начинает активно влиять на реальность.
Справедливости ради заметим, что и реальный Десятников - композитор совсем неплохой: талантливый, профессиональный, обладающий вкусом к детали и тонким чувством поэтического.
Вокальный цикл на стихи Державина 'Дар' (1981), представленный на концерте в новой редакции (1997) в виде хоровой кантаты, бесспорно относится к лучшим сочинениям. 'Дар' - высказывание программное.

Это о себе - с помощью Державина - говорит Десятников: 'Вот, - сказал мне Аполлон,/ - Я даю тебе ту лиру,/ Коей нежный, звучный тон/ Может быть приятен миру'.

В 'Даре' искренний, раскованный тон пробивается сквозь все античные и 'восемнадцативечные' аллюзии - что вообще-то для

Десятникова нехарактерно. Обычно он плотнее укутан в чужие одежки.

Но тем 'Дар' и хорош, что в нем автор в минимальной степени опирается на 'чужое слово'. Контрастные хоры, в которых комически бодрый оптимизм центрального номера сменяется меланхолией и философическими раздумьями о Вечности и преходящем ('Река времен'), а пасторальные напевы ('Скромность') оттенены тревожными сполохами 'Потопления' ('Из-за облак месяц красный:'), захватывают с первой же минуты. Кантата была блестяще исполнена Камерным мужским хором под управлением Юлии Хуторецкой и ярким ансамблем питерских музыкантов.
Во втором отделении прозвучала кантата 'Пинежское сказание о дуэли и смерти Пушкина' (литературная основа - колоритная проза
Бориса Шергина). Повествование вела в характерной северной 'окающей' манере Светлана Крючкова, великолепной статью, звучным голосом и роскошной косой и впрямь напомнившая северных красавиц.
Плачи и причеты фольклорного ансамбля, наложенные на звучание оркестра 'Санкт-Петербург Камерата' под управлением Алексея
Гориболя, светлый дискант мальчика-солиста Дмитрия Бойченко и лирический тенор Марата Галиахметова придали кантате специфический тембровый окрас: эффект от смешения народных голосов и классического вокала получался весьма любопытным.
Фольклорные напевы, перебивающиеся вторжением 'жестокого' городского романса-'страдания', скупые и точные оркестровые реплики плели полиморфную ткань кантаты, в которой легкое ерничанье автора заслонялось масштабом темы, а паническая боязнь ложного пафоса успешно преодолевалась проникновенной трактовкой шергинского текста. В итоге Пушкин закономерно предстал сказочным богатырем, павшим в борьбе с Мировым Злом, носителем коего предстал 'голубой, как ящерица' Дантес.
В организующем кантату борении иронии и драматизма был весь
Десятников: боязливый, как мимоза, осторожный в выражении чувств и все-таки порой позволяющий себе их открытый выплеск. Быть может, в этой двойственности и заключен секрет его скромного очарования, которому поддалась вся аудитория памятного концерта.