В

Кремлевском балете схватились за 'Ромео и Джульетту' Юрия
Григоровича 1979 года рождения. Мариинка копнула глубже всех, отреставрировав 'Спящую красавицу' Мариуса Петипа 1890 года. И только Большой театр продолжает делать вид, что хореограф с идеями в стране есть. Причем один. Владимир Васильев. Инициатор теперь уже трех провальных премьер сезона - 'Конька-Горбунка', 'Балды' и 'Бессонницы' - с упорством, достойным лучшего применения, ориентирует публику не на классику или неоклассику, модерн или постмодерн, а на самого себя. Причем тридцатилетней давности, когда приходилось танцевать героев да принцев, а хотелось Иванушек да Емелек. В этом смысле новый Балда к юбилею Пушкина не оригинальнее старого Иванушки из 'Конька-Горбунка' - те же ноги веером да руки коромыслом. Та же душа нараспашку да простота хуже воровства.
Тот факт, что постановка 'Бессонницы' поручена танцовщику
Александру Петухову, как недавний 'Конек' - Николаю Андросову, вовсе не свидетельствует о внимании к молодым талантам. Им просто предлагается обеспечивать мэтру прикрытие и контраст, играть роль старой компаньонки, без которой приличной барышне негоже появляться в свете.
В своей хореографической фантазии Александр Петухов приближается к великому поэту с трепетом школьной учительницы.

Елей сменяется патокой, патока - бронзой, бронза - общими местами.

Здесь, как по учебнику, лирический герой и автор (Ян Годовский) то сходятся, то расходятся, а тревожащая сон поэта Муза (Анастасия
Яценко) многолика, словно ипостаси романтической мечты. Она - и
Татьяна, в странном сне которой кто-то Черный ходит в зеркалах, и
Мария (или Зарема?) в соблазнительных шароварчиках, и конечно же
Наталия Николаевна, оттираемая Черным человеком от великого Поэта.

По жанру сочинение Петухова напоминает литературно-сценическую композицию 'На смерть поэта' с использованием дотошно иллюстрирующего все и вся музыкального материала (композитор - Сергей Жуков). Нужен 'образ света' - звучит вальс, выходит Муза - вздыхает виолончель. Появление

Черного человека со свитой сопровождается взвизгом струнных и истерикой медных, кульминационные моменты дуэлей и внутренних борений - барабанной полковой дробью.

Скучно невообразимо. И не потому, что банально и поверхностно, а потому, что хореографический текст, как школьное сочинение, не имеет авторства. Степень обобщения такова, что, поменяв пушкинские стихи на лермонтовские или блоковские, спектакль можно с успехом использовать и для их юбилеев. Всех троих, как известно, сопровождал свой Черный человек, всех троих опекали Музы. В этом смысле примером для подражания хореографу явно служил не Владимир Васильев, тяготеющий к гротеску, а такой виртуоз-символист, как Борис Эйфман. По его схеме и отливались черно-белые дуэты Поэта и его 'демона' (Александр Войтюк). За первым, совсем по Эйфману, следует белоснежный кордебалет в 'линеечку', вокруг второго копошится, корчится, извивается целая армия бесов в мундирах и фраках (буквально чернь великосветская).

'Балда' после часовой 'Бессонницы' и такой же длины антракта развернулся, как пир после чумы. Сразу же замечу, если кто спас оба сочинения, так это художник Сергей Бархин. Это уже тенденция в
Большом - 'Конька', помнится, прикрыл Борис Мессерер. Синий ампирный шик декораций первого балета сменился каким-то безумным шагаловским лубком второго. Приторно, но стильно.
В первые минуты не знаешь, куда смотреть: сцена накрыта, как стол в купеческом доме. Главное, занимающее все пространство блюдо - пестрые оркестранты и дирижер (Л. Чистяков) в красной рубахе, сидящие в тарелке-манежике. Вокруг - в гжельских юбках барышни с бутафорскими самоварами вместо шляпок. В глубине сцены праздничным тортом высится шатер, из которого появится не Шамаханская Царица, а Балда (Геннадий Янин) - ни дать ни взять Утесов-пастух, берущий на понт Большой театр.
Геннадий Янин взят был когда-то Васильевым из-за 'фактуры'.
Больно напоминал ему себя в молодые годы. Обаятелен, техничен и явно не герой. Фавн, шут, нарцисс. Роль Балды могла бы стать звездным часом Янина. К тому шло, да не дошло. Постановщик так распотешился в присядках и канканчиках, так увлекся гротесковыми детальками вроде пуза Попа (Сергей Бобров) и накладного бюста
Попадьи (Галина Степаненко), что для главного героя ничего путного придумать не успел. С танцами произошло то же, что и у вымокшего под дождем утесовского оркестра в 'Веселых ребятах' с музыкой - приспосабливаем что есть. Получается - трюк да выверт, китч да банальность.
Забалтываясь, захлебываясь, постановщик словно норовит угнаться за диснеевскими темпами Шостаковича, сочинявшего 'Балду' как музыкальное сопровождение к мультфильму. Поповский быт утрирован до купеческого, балаган - до окон РОСТА с сатирой на образ жизни нэпменов.
Дареному коню в зубы, конечно, не смотрят. Поздравили
Александра Сергеевича и разошлись. Да конь-то троянский, как все подарки Владимира Васильева Большому театру. Вспомнить хотя бы его 'Лебединое' с Одеттой в кокошнике, вытеснившее-таки, вопреки всем обещаниям, 'Лебединое' Григоровича из репертуара.
'Балду' тоже наверняка оставят в афише по многочисленным просьбам трудящихся иностранцев. Хорошо бы не за счет балетов
Баланчина, которые только что с блеском исполнила та же труппа, те же Ян Годовский и Галина Степаненко. Ведь спектакли Баланчина можно найти в любом европейском театре. Ларек с матрешками - только в Большом.