- Константин, ваше имя впервые громко прозвучало относительно недавно. Что изменилось с тех пор, как вам после долгих размышлений отечественные специалисты по вокалу поставили-таки <диагноз> - контртенор?
- Очень долго приходилось пробивать стену непонимания. Но потом все же посчастливилось познакомиться с людьми, которых интересует мое творчество. Специфика моего голоса такова, что он предназначен для исполнения музыки барокко. Я нашел союзника в лице советника по культуре посольства Франции Франсуа Лорана, который сам без ума от этой музыки и который мне сейчас всячески помогает. Это самая большая удача за прошедший год.

- Каковы особенности барочного пения?

- Микстовая техника- смешение грудного и головного резонаторов. Я этим занимаюсь давно. Когда руководил детским ансамблем, приходилось показывать ребятам их же голосами - брать высокие ноты. Я подозревал у себя способности, но в консерватории они остались незамеченными.
- Почему вам так долго не удавалось найти союзников среди наших музыкантов?
- Потому что у нас нет хороших клавесинистов, которые могут играть барочную музыку. Есть в Петербурге Дмитрий Зубов, но он бывает здесь наездами. За этот год у нас с ним было два концерта: один - в феврале, другой - в мае. Разрыв -колоссальный.
- У нас нет преподавателей или нет интереса к этой музыке?
- Грубо говоря, нажимать на клавиши клавесина - не Бог весть как сложно. Но ведь, кроме этого, нужно знать историю, уметь импровизировать в барочном стиле, а это под силу единицам.
- Вы по-прежнему преподаете?
- Вот уже пять лет руковожу Академической хоровой капеллой Белгосуниверситета. Возглавил коллектив еще в годы учебы в консерватории на отделении хорового дирижирования.
- Вы тогда не думали о сольной вокальной карьере?
- Ощущение, что я вокалист, пришло ко мне позже, в начале 90-х. Когда начинал учиться в консерватории, не могли определить, бас у меня, баритон или тенор. Педагоги по вокалу не смогли <поставить диагноз>. В хоре пел партию вторых басов. Давился, не мог спеть ни ноты. Потом пошел в музыкальное училище к замечательному педагогу Адаму Османовичу Мурзичу, вырастившему целую плеяду учеников. И он мне сказал: <Ну, какой же бас или баритон, ты - тенор>. Но, к сожалению, он не мог взять меня в свой класс и порекомендовал совершенно удивительному человеку - Александру Григорьевичу Рудковскому, известному педагогу, закончившему в свое время Московскую консерваторию. И он тоже вел меня как тенора. А у меня вечно не получались переходные ноты - фа первой октавы, соль второй октавы, соль диез. Я, как ни верти, брал их микстом. И в сентябре в 1997 году в Союзе композиторов состоялся большой концерт, ставший первым выступлением после того, как я осознал, что я контртенор и могу петь альтом. Хотя раньше мне уже довелось петь альтом Персела в сопровождении нашего Камерного оркестра под руководством того же Зубова в 1995 году. А в 1996 году я повторил этот же опыт с Камерным хором Игоря Матюхова. Рудковскому я сказал, что буду заниматься как альт. Я ему очень благодарен: он дал мне прекрасную базу, раскрыл мои возможности. Главное в вокале - техника дыхания. Без хорошей школы вокалом заниматься невозможно.
- Даже без такой, которая душит природные склонности и не учитывает данный от природы диапазон?
- Видите ли, Рудковский обладает замечательными педагогическими качествами: чутко чувствует своих учеников, никогда не идет напролом и никого не ломает. Он продолжал со мной заниматься некоторое время как с альтом. В марте этого года я ездил во Францию. Франсуа Лоран устроил мне встречу с Жаном-Полем Фушекуром - знаменитым от-контром (haute-contre). В русской терминологии такое определение голоса отсутствует, потому что в принципе барочной терминологией у нас просто никто не занимался. Это голос, который можно было бы определить как высокий тенор. Таким голосом исполняют арию в <Петушке> Римского-Корсакова.
- А контртенора как-то подразделяются?
- Да. Я - контртенор grave (низкий), а есть еще высокие и сопранисты.
- Точных адекватных переводов не существет, потому что у нас вообще не изучается это направление?
- Да. В Западной Европе все это живо как исключительно западная вокальная традиция. Подозреваю, что она наверняка была и на территории Беларуси до тех пор, пока Российская империя не навела здесь свои порядки. В Несвиже у нас остались приметы существования таких традиций.
- Как вы оцениваете шансы возрождения традиции барочного пения в Беларуси?
- Мне бы этого очень хотелось.
- Насколько это реально?
- Если удастся, поеду поучиться за рубеж. В прошлом году поступил в Кельнскую академию музыки и до сих пор числюсь там студентом. Но не езжу, потому что нужна бумага, подтверждающая, что могу жить на DM 800 в месяц. DM 225 стоит самая дешевая комната, раз в полгода имматрикуляция - DM 160 - запись на следующий семестр и прочие расходы. Мне это не потянуть.
- А зачем числитесь, если не учитесь?
- Ну, как зачем. Они там думают, что я болею, а для меня это запасной вариант, если не будет никаких других.
- Говорить о возрождении традиций можно будет только после того, как вы закончите какой-то курс <там> и вернетесь?
- Конечно. Благодаря тому, что мне уже посчастливилось поработать с хорошими музыкантами, я много приобретаю, но хотелось бы получить настоящую базу.
- Вы думаете, что вам захочется вернуться?
- Сейчас, сегодня после концерта я в таком состоянии, что мне всего хочется, а вот когда пройдет месяц, два и три, и будет мертвый сезон без всяких предложений...
- Есть в консерватории музыканты, на поддержку которых можно будет рассчитывать, если вы предложите возродить-таки в Беларуси школу барочной музыки?
- Вряд ли. Во всяком случае, сегодня. Хотя, если говорить о серьезных занятиях, то без консерватории, наверное, не обойтись.
- Но ваши музыкальные пристрастия кто-нибудь из наших музыкантов разделяет?
- Есть такие люди, но мало. Иногда они собираются и музицируют вместе, но этого слишком мало, чтобы поставить дело на серьезную основу.