Русский язык он изучал не в Институте Гете. И не на университетских курсах. Впервые русские слова Карл-Гейнц Шпиндлер услышал на войне, на Восточном фронте, где служил в составе военно-воздушных сил гитлеровской Германии.
С Карлом ШПИНДЛЕРОМ, прошедшим войну в звании капрала фашистской армии, накануне годовщины начала Великой Отечественной войны беседует наш корреспондент в Германии Василий КРУПСКИЙ.
- Как случилось, что вы, молодой житель Гамбурга, никогда не бывший особенным поклонником Гитлера, вдруг очутились в холодной и страшной России?
- В 1939 году, когда началась вторая мировая война, я еще учился в школе в родном Гамбурге. В январе сорокового пришла повестка, и я стал солдатом вермахта.
- Как и все молодые немцы, вы до службы в армии были в <гитлерюгенде>?
- Да. Такова была судьба практически всех молодых людей того времени. Мы жили в тоталитарной стране и поклонялись Гитлеру. Это был результат эффективной <промывки мозгов> гитлеровской пропагандой.

- Но ведь известно, что в Гамбурге фюрер не пользовался особой любовью?

- Конечно. Мой родной город славен приязненным отношением к иностранцам и особыми симпатиями к Англии. И вообще, Гамбург - город моряков, город <англофилов>, и поэтому насаждаемые Гитлером и его камарильей взгляды здесь так и не прижились. Я вспоминаю <хрустальную ночь> 1938 года, когда по всей Германии нацисты громили еврейские дома, синагоги и магазины. Мы все знали, что нацисты совершали преступление и что расплата за него будет жестокой. Это ведь были наши сограждане, такие же немцы, как и остальные жители Гамбурга. Зато как мы высмеивали нацистов, по ошибке разнесших на одной из самых элегантных улиц магазин оптики истинного арийца Кембела!

Но вернемся к моей армейской службе. Когда в январе 40-го года я попал в армию, вторая мировая война была в самом разгаре. Перед тем, как стать кадровым солдатом вермахта, прошел специальную подготовку в Эльмсхорне -- небольшом городе вблизи балтийского побережья. После этого меня с группой молодых солдат перебросили в Восточную Пруссию, в Кенигберг. Там, в приграничном районе, мы возводили линии телеграфного сообщения. Затем было подразделение разведки люфтваффе -- германских военно-воздушных сил.

В мае 41-го, за считанные дни до начала войны, мою часть перебросили к границе с Литвой, к тому времени уже занятой советскими войсками. Название того небольшого городка я запомнил на всю жизнь - Сталупене. Во время оккупации, когда названия были германизированы, Сталупене превратился в Эбенроде. 20 июня 1941 года мы вплотную вышли к границе с Советским Союзом. Были приняты все меры маскировки.

- До начала восточной кампании оставались два дня.

- Ужасные два дня, ведь мы должны были нарушить пакт о ненападении, заключенный Гитлером и Сталиным! В это трудно поверить, но мы, молодые солдаты, были убеждены, что Сталин разрешил немецким войскам пройти через территорию СССР, чтобы соединиться с нашим <Африканским корпусом>! Мы и не догадывались, что начинаем самую кровопролитную войну в истории цивилизации.

- Что почувствовал, услышав первые артиллерийские залпы, молодой солдат вермахта Карл-Гейнц Шпиндлер?

- Страх. Я хорошо помнил уроки истории и знал, что победить такую страну, как Россия, невозможно. Достаточно было вспомнить кампанию императора Наполеона, приведшую к катастрофе Франции. Я, вчерашний школьник, знал это, лидеры Германии - нет.
С первыми залпами немецкой артиллерии начался наш марш через Литву и Латвию - на восток, к самому <сердцу> России. Первым истинно русским городом был Псков. Кстати, под этим городом за несколько столетий до нас уже были разбиты войска германского рыцарского ордена.
- Некоторые современные историки утверждают, что местные жители встречали немцев цветами, видя в солдатах вермахта освободителей от сталинской тирании.
- Цветов не было. Не было и ненависти, а были печаль и безразличие. Наша колонна вошла в Псков в августе 41-го. Мы были потрясены увиденной бедностью. К сожалению, наглухо изолированные в казармах, мы не смогли общаться с местным населением. А жаль.
Совсем иной была служба в Латвии. Моя часть была дислоцирована в районе Даугавпилса у села Валуевское. И города, и люди в странах Прибалтики очень напоминали Германию, и поэтому мы быстро нашли общий язык с местными жителями.
Но перед этим был Псков. Я должен был следить за небом и немедленно сообщать о появлении советских самолетов. Служба была не самой тяжелой. Правда, однажды на нас совершила налет группа пикирующих бомбардировщиков Пе-2, которых мы очень боялись. Обнаружив советские самолеты, я сообщил об их появлении в штаб части, находившийся в городе Дно, после чего мы спрятались в отрытых щелях. Тот налет я пережил, чего не скажешь о других солдатах из моей части.
Самым страшным для нас было попасть в плен к русским. Нам постоянно твердили, что плен означает неминуемую смерть. Большинство из нас этой пропаганде верили. Верила этому и моя мать. Она все время повторяла в письмах: <Сын, все, что угодно, только не русский плен!> - Насколько известно, судьба советских пленных была куда более трагической. Знали ли солдаты вермахта о том, что делают с пленными красноармейцами полевая жандармерия и эсэсовцы?
- Мы знали только, что к ним относятся гораздо хуже, нежели к пленным англичанам и американцам. Я не был офицером, я был простым капралом, и поэтому такая информация до меня попросту не доходила. Но мои сослуживцы, побывавшие в отпусках на родине, рассказывали о действительно бесчеловечном отношении к советским пленным. В то время я и представить себе не мог, до какой степени их рассказы соответствовали жестокой правде войны. Пленных красноармейцев расстреливали десятками тысяч. Другое дело, если пленный попадал на работу к бауэру. Очень часто немецкие крестьяне давали <своему Ивану> шанс выжить. В этих случаях человеческие эмоции и симпатии оказывались сильнее нацистской пропаганды.
- Что вы думаете о русских, как о солдатах? Был ли <русский Иван> сталинским <рабом>, слепо выполнявшим приказы Кремля, как об этом вещала геббельсовская пропаганда?
- Мы били русских, русские били нас. После Сталинграда им это удавалось чаще. Мне кажется, что русские должны быть во многом благодарны Сталину. Он сумел превратить вторую мировую войну в войну Отечественную. Русские сражались самоотверженно, ведь они воевали за свою Родину. Я помню, как они грудью шли на позиции наших пулеметов МГ-42, этой страшной машины убийства. Прошитые немецкими пулями, они падали, но за ними шли десятки других. Тот, кто видел это, сразу понимал, кому суждено победить. Но ведь бывало и так, что русских гнали на наши пулеметы сталинские заградотряды.
- Вы служили в люфтваффе - в военно-воздушных силах Германии. Как воевали русские летчики и была ли советская авиация достойным противником немецких ВВС?
- На начальной стадии войны - нет. Русские выставили против нас устаревшие истребители И-16. Мы называли эти тупоносые машины с открытой кабиной <рата> - <крысы>. Я видел, как наши пилоты сбивали их десятками, словно во время утиной охоты. Земля была буквально усеяна обломками этих машин. Конечно, после Сталинграда ситуация изменилась, и авиация русских стала действовать гораздо сильнее и увереннее. Но - не сочтите это хвастовством,- немецкая авиация были сильнее и в тактическом, и в техническом отношении. Что касается уважения, то в начале войны русские не были достойными противниками в воздухе.
Совсем другое дело - противовоздушная оборона русских. Помню, как неохотно летали наши пилоты на бомбежки Ленинграда. Этот город обладал сверхмощной системой ПВО, и мы несли большие потери. Да что там говорить! Воздушные налеты на Ленинград были куда опаснее, чем бомбежки Лондона! Мы так и не смогли преодолеть концентрированную оборону Ленинграда, и поэтому город пережил войну без особых разрушений.

Но больше всего мы боялись партизан.

- Кстати, о партизанах. В районе Пскова, где находилась ваша часть, партизанское движение было особенно мощным.
- Там я потерял многих своих товарищей. Но однажды во время диверсии они убили нашего унтер-офицера Гарлица. Не скажу, чтобы мы оплакивали этого служаку, да и человек это был далеко не тот, по которому следовало проливать слезы. Он панически боялся партизан. И что вы думаете? Унтер-офицер Гарлиц был убит первым. Такова неожиданная логика войны.
- Вы были фронтовым солдатом и не имели никакого отношения ни к СС, ни к так называемым <акциям>, проводившимся зондеркомандами и карателями. Спроси сегодня любого пожилого немца, знал ли он о массовых расстрелах и газовых камерах, и почти наверняка ответ будет отрицательным. И все-таки, господин Шпиндлер, как могло случиться, что немцы понятия не имели ни о депортации их соседей по дому, ни об уничтожении <расово неполноценных>, ни о сожженных белорусских деревнях? И что это за странная забывчивость, возникшая, словно по приказу, после мая 1945 года? И еще: мог ли немецкий солдат отказаться стрелять в безоружного человека?
- К счастью, эта жуткая доля меня обошла. Но я знаю, что солдата, отказавшегося участвовать в расстреле, неминуемо ждал штрафной батальон. Что это такое, объяснять не нужно. И у русских, и у нас попасть в штрафники означало умереть. Если бы мне приказали стрелять в безоружных людей... Нет, я бы промахнулся. Даже если после этого не увидел бы своих родных. Но, может быть, я был тогда слишком мягким? Нет, все равно - никогда!
Эти проклятые газовые камеры, эти миллионы убитых! Никто и никогда не снимет с нас этой вины. Я знал, что если на свете есть Бог, он не допустит нашей победы. Мы не могли победить, потому что война, которую вела Германия, была неправедной.
Я знаю, о чем вы меня хотите спросить: о евреях. Боже, какой это страшный вопрос! Во время войны я был в Риге. Однажды вместе с приятелем очутился в районе рижского гетто. Неожиданно мы увидели за колючей проволокой вывеску: <Тот, кто попытается вступить в контакт с обитателем гетто, будет обстрелян без предупреждения>. Это было ужасно! Зачем нужно было убивать этих людей? Неужели только потому, что они евреи?
Я рассказал об увиденном своим сослуживцам. И мы поняли, что Германия проиграла войну.
А Россия? Она навсегда осталась в моей судьбе. В судьбе воевавшего на ее земле немца.
.