Что ж. Будем надеяться, что не расстанемся с Пушкиным, отпраздновав, как сумеем, его юбилей, но, провожая пушкинский год, напоследок спросим по привычке нетерпеливых наследников: а что он нам завещал?
Жалею, что не могу соревноваться с ТВ, способным пообещать призовой автомобиль разгадавшемую Ну, скажем, загадку не большей трудности, чем та, что придумана О. Генри: какой, мол, буквы недостает в слове 'Чик-го'? А мой-то вопрос почти на засыпку.
'юИ жалует с миром соседей-враговю Кудесник! скажи мне, что будет с тобой?.. Безумный старик!' Так вот: из какого стихотворения эти слова?
Если не всякий воскликнет: 'Песнь о вещем Олеге', то хотя бы предположит: это, наверное, из черновиков-вариантов знаменитой пушкинской баллады.
Действительно: 'Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною? И скоро ль на радость соседей-враговю Кудесник, ты лживый, безумный старик!'
Меж тем речь о Николае Языкове. О его стихотворении, написанном вслед пушкинской 'Песни' и вовсе не в подражание ей, а ради жесткой полемики. Притом столь явной, что странно, как это никто из распространявшихся о якобы нежной любви Языкова к Пушкину этого не приметил.
Подобно Пушкину, Языков взял сюжет из летописи, выбрав историю того, как в Новгород, управлявшийся князем Глебом, явился волхв (иноземный, уточнил, вернее, додумал ревностный патриот Языков). Каковая нехристь смущала народ, похваляясь способностью к чудесам и пророчествам, пока остроумный князь не спросил волхва: да знает ли он, что сбудется с ним самим - и не далее как сегодня? (Нам, нынешним, невозможно отделаться от аналогии: Воланд, выражающий основательное сомнение в наличии той же способности у Берлиоза). Далее - по Языкову:
'Я сделаю чудо'. - 'Безумный старик,
Солгал ты!' - и княжеской дланью своею
Он поднял топор свой тяжелый - и вмиг
Чело раздвоил чародею.
И Языков явно на стороне этого - 'силового' - способа разрешать идеологические конфликты.
А Пушкин? У него сошлись - князь, воплощение власти, и кудесник, пророк, от нее независимый, и незачем объяснять, чью руку держит поэт. При том, что к Олегу он весьма расположен. Просто - не князю принадлежат высшее знание и высшая правда.
Между прочим, полемика тут не односторонняя: не ожидая выпада со стороны любимого им (увы, не взаимно) Языкова, сам Пушкин спорил с Рылеевым. Доказано: его 'Песнь' - ответ именно рылеевскому стихотворению 'Олег Вещий', где тот же исторический персонаж представлен совсем с иной стороны. У идеолога декабризма Олег - не осложненный рефлексией воин, чьи кровавые подвиги 'на Цареградском бреге' по достоинству оценены народом. Электоратом, скажу я, осовременив лишь лексику, но не суть: 'Весь Киев в пышном пированье восторг свой изъявлял и князю Вещего прозванье единогласно дал'. Единогласно! Как в советские времена! Хотя, чай, и в древнем Киеве нашелся хоть один избиратель, не подавший голоса 'за'.
Но главное, само звание Вещий - что оно значило?
В 'Словаре языка Пушкина' слово 'вещий' имеет два значения: 'обладающий даром предвидения' и 'мудрый'. Рылеевский Олег, как и Олег исторический, несомненно, мудрый или - сметливый, сообразительный, хитрый. Ибо единогласно голосовавший электорат в наивысшую из заслуг поставил князю именно хитрость военачальника, пустившего посуху свои парусные корабли.
Что ж до Пушкина, то - странное дело. По летописной традиции назвав 'вещим' Олега, в сущности, он признает таковым кудесника, существо совершенно иной породы, нежели самый хитроумный политик. Того, кто есть неприкрытый аналог самого поэта. Нужны доказательства? Пожалуйста. Вот о кудеснике: 'вдохновенный', 'любимец богов', 'и с волей небесною дружен'. Вот о поэте: 'юИ Божий глас ко мне воззвалю', 'юА небом избранный певецю'
Небом - не властью!
Не ходя далеко, не дальше поэтов, помянутых в этой статье, скажем, у того же Рылеева настойчиво видят пророчество в строчках: 'Известно мне: погибель ждет того, кто первым восстает на утеснителей народаю' Да, вышло так, не иначе. А если бы царь Николай заменил казнь каторгой? Тогда мы, вероятно, сочли бы предвидением иные рылеевские слова: 'юСредь дальней и позорной ссылки мне суждено в тоске изныть'. А если бы, продолжаю я фантазировать, оставаясь, впрочем, в границах реальности (потому что свержение Николая отнюдь не было невозможным), - если бы декабристы и впрямь победили? Тогдаю Ну тогда на роль вещего предсказания сгодились бы как раз строки о князе, одобренном единогласно. Нельзя же представить Россию, сбросившую самодержавие и тут же не выбравшую хомут диктатурыю
Здесь-то и проясняется отличие Пушкина от Рылеева, с коим он спорил, и от Языкова, спорившего с ним.
Что было дальше с Языковым, который косвенно, но оттого не менее резко возразил Пушкину? Это, к несчастью, известно. Одаренный замечательным талантом, но нестойкий духовно, инфантильный интеллектуально, Николай Михайлович Языков ввязался в политику и кончил позорными инвективами против Чаадаева, Белинского, Грановского, Герцена. 'Невольным доносом', по выражению последнего. И дело было не в самой по себе полемике с 'либералами', а в языке, столь обиходном сегодня: 'юВы все - не русский вы народ'. Так что и заграница (лишь потому, что она - заграница, более ни за что) именуется не иначе как 'нехристь немецкая'. Не зря, не зря эти языковские стихи радостно цитируются нынешними шовинистами.
В отличие от Языкова у Рылеева будущего не оказалось, но декабристские планы революционного переустройства страны известны. И хотя нет ничего безграмотнее, чем уподобление дворянских революционеров ленинско-сталинскому 'ордену меченосцев', наш с вами исторический опыт не позволяет с симпатией отнестись к задуманному ими перевороту.
А Пушкин? Что он способен нам предложить? Какое свое вещее слово он может сказать нынешним поколениям? Тем, кто приучен и покуда не отучился (даже если уверяет обратное) искать в гениальных книгах 'ценные указания', 'установки', - это при том, что ничему не учится у истории.Но это Пушкин как раз предвидел. Предсказал - в стихотворении 'Поэт и толпа'. Там угадано все, включая отечественную привычку бить себя в грудь, поносить распоследними словами, получая от самоуничижения мазохистское наслаждение. А отголосив, взвалить дело нашего исправления на кого-нибудь другого. 'Мы малодушны, мы коварны, бесстыдны, злы, неблагодарныю' Мало? Добавим еще: 'юКлеветники, рабы, глупцыю' Так что - твое, поэтово, дело 'давать нам смелые уроки, а мы послушаем тебя'.
Это говорит 'толпа'. А поэт, не церемонясь с нею, то есть, будем прямы, с нами, обрывает наши претензии окриком: 'Молчи, бессмысленный народ!..'
Самое время обидеться. Но мало того:
Подите прочь - какое делоПоэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело:
Не оживит вас лиры глас!
Действительно: разве не обидно? Обидно. В том-то и дело. И нечего искать утешения, как это долгие годы делали советские пушкинисты: Александр-де Сергеич имел в виду не народ, а светскую чернь, то бишь паразитов на теле народном. Да нет, Александр свет Сергеевич не разменивался на мелочи, безыллюзорно глядя вперед. И если надеялся на бессмертие, то вовсе не потому, что его 'Онегина' станут читать всенародным хором или по строчке в очередь те, кто, судя по лицам, раньше к роману в стихах и не приступал. (Говорю, понятно, о дикой выдумке ОРТ, разложившего 'Онегина' на голоса и таким образом демонстрирующего, что народ и Пушкин едины.) Его надежда была на другое: 'юДоколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит'. Пиит. Поэт. Личность, которой, дабы стать и остаться личностью, впрочем, необязательно быть пиитом.
И вот самый независимый из российских поэтов дает нам урок независимости. Самостоятельности.
Сами, потомки, сами! - говорит нам Пушкин. - Сами решайте свою судьбу. Сами исправляйте свои пороки. Поверьте же наконецю Да не в силы свои, ими вы как раз кичитесь безмерно, а в способность направить силушку в сторону созидания. Иначе так и пребудете - да, народом, однако 'бессмысленным'. Не имеющим ни лица, ни цели, ни оправдания своего существования на земле и под небом.
