Волею судеб встречаю 'научную' даму с диссертацией по истории мирового костюма. Спрашиваю. 'Первым делом, - отвечает, - нужна большая парюра'. - 'Боже, что это?' - 'Большая парюра, но самое важное, чтобы она не была лучше, чем у хозяйки. Иначе придется отдать. Как сейчас помню: вдовствующей императрице представлялась балерина Кшесинская. 'Ох, какая на вас парюра', - воскликнула вдовствующая, и балерина была вынуждена снять, подарить'.
'Да что же такое наконец эта большая парюра?' 'Неужели непонятно: чтобы всего было по два - две бриллиантовые серьги, два бриллиантовых браслета, две бриллиантовые броши, две бриллиантовые диадемы, два бриллиантовых ожерелья, кстати, сейчас в модею черные бриллианты'.
Готовлюсь к приему. Костюмчик 'первого года Великой Отечественной'ю и большая парюра из кораллов, которые всю жизнь собирала еще мама. Колготки - привезли из Лондона, ездили наши историки за подлинником Коммунистического манифеста, а вдруг там и не стоит слово 'Призракю'. Но вот и Дом приемов на улице Косыгина. Все известные дамы - желтые, черные, все завернуты в кимоно, сари, сафари, шали, платки. Стою у колонны в большой парюре. Народ не сводит с меня глаз. Через толпу пробирается ко мне некая иностранная особа.
- Вы говорите по-русски? - спрашивает.
- Или, - отвечаю.- Боже, что на вас надето?
- Это большая парюра, мне так велела Софья Исааковна.
- Но неужели вы не знаете, что в четыре часа дня не носят драгоценностей, только бижутерия. А что на ногах?!
- Колготки из Лондона, привезли вместе с 'Коммунистическим манифестом'.- Манифест манифестом, а колготки эти с бабочками по периметру носят в Англии только проститутки, поэтому они самые дешевые. И еще, простите, что у вас за сумка на плече? Стиль - 'подпольный абортарий'. Что в ней?
- Как что? Достала по дороге сосиски.
- Но должна-то быть только легкая косметика.
Словом, два мира.
Наконец повели нас по лестнице, словно к Мавзолею, в большой зал. Посредине Сама, по бокам какие-то разноязычные. Длинной очередью подходим по одному - представляют.
- Ах, что это на вас надето? - вскрикивает Раиса Максимовна.
- Это мамино, мамино, - в ужасе шепчу я, крепко держась за двойное коралловое ожерелье.
- Ну хорошо, оставьте это себе. А чем вы сейчас занимаетесь?
- Написала книгу о любимом моем Тургеневе.
- Да, знаю такого, - отвечает, - мы как раз недавно были в Буживале. А про Полину Виардо у вас тоже что-нибудь есть, как вы о ней думаете?
- Сука она, - говорю я, развязавшись.
Потрясенная очередь застопорилась.- Как, почему? - удивляется первая леди.
- Ну сами посудите: перед ней - гений, красавец, богач, а она все со своим (и тут, да простят меня учителя всех языков, я навсегда забываю, склоняется или нет французское имя Луи, - для скорости решаю, что склоняется), а она все со своим Луем.- Отчего же она так? - заинтересовалась Раиса Максимовна.
- Наверное, потому, что Луйю - я не оканчиваю фразы, сами понимаете, почему: еще не пришло время поздних реформ, еще не было открыто, что русские классики больше всего любили русский 'потаенный язык'.- Но муж есть муж, - говорит добродетельная хозяйка.
- Ну если такой, как ваш, тогда конечно. А того Луя, считаю, можно было бы и бросить.
Занимательнейший диалог обрывается, в спину меня толкает некая жена некоего маршала, стоящая в нашей очереди и вообще босиком, туфли она держала за ремешки в руках. 'Устала, - говорит, - все бегаю за мужем то по съездам, то по подъездам, то по парадам, то по нарядамю' юТеперь-то ясно, что такое забастовка, - сесть на рельсы, постучать в гулкую кастрюлю. А тогда, в те времена, мы только учились. Тогдашний министр культуры Губенко вдруг объявляет: будет бастовать искусство! Такого-то числа ровно в семь часов вечера должно замолчать на пять минут все художество. Представляю: в драматическом театре Отелло, держа Дездемону за горло пять минут смотрит на часы, на балетной сцене человек застывает в прыжке, на оперной - обрывает арию, потом допоет.
Утром того дня велят прийти на сходку в наш очень научный институт - грядет какое-то неслыханное собрание, всем быть. В первый и последний раз в своей жизни я видела всех вместе моих коллег - оказывается, искусствоведов ничуть не меньше, чем врачей и учителей. Выходит начальство, объявляет:- Друзья, поскольку сегодня вечером мы с вами не увидимся, будем молчать сейчас, в три часа дня. Начали!!!
Мы замолчали. В дверях возникла фигура из будущего спектакля Фоменко 'Пиковая дама' в кружевных перчатках, в салопе, в сарафане, в мехах, в чепце, в кокошнике. Все узнали древнерусскую ученую по сохранению древнерусских памятников в древнерусских курганах. Увидев скопище совсем не древних и тем более совсем не русских ученых, погруженных в экстатическое молчание, дама воскликнула: 'Кто умер?' Ей никто не ответил, ясно же: произнеси хоть слово - и погибнет искусство заодно с культурой. Еще две минуты мы молчали, а когда смогли что-то вымолвить, исследовательницы уже не было в зале, ее вынесли в глубоком обмороке.
юЭто теперь ясно, как 'тусоваться' и 'бастоваться' при демократии, - есть и специальные документы, и комиссии при комиссиях, есть и специальные деньги для выбивания денег. Но тогда все только еще начиналось. Дикий был капитализм.
